Здесь кот Йонаш вышел на балкон посмотреть на птиц и весь в возмущении.

Птицы прилетают на балкон этажом выше, где их прикормили с декабря: наглые жирные голуби всю зиму вальяжно летали мимо нашего окна, доводя кота до натуральной истерики – Йонаш много раз бросался грудью на оконное стекло, орошая слезами все окружающие поверхности.

К весне кот закалил характер и почти не срывался на мат – пока очередной голубь не прилетел прямо на наш балкон попить дождевой водички из забытого тазика, а я заорала: «Пошел вон, придурок!», и голубь, покрутив пальцем у виска, улетел, а орнитолог Йонаш, опоздавший на полсекунды, не прощал мне предательства до первой вечерней консервы.

Сейчас кот ведет тихое тайное наблюдение с балкона – вычисляет время прилета голубей, подсчитывает количество голов, что-то множит, что-то вычитает…  Верю – когда-нибудь сбудется мечта Йонаша, и спустится с небес голубь белого оттенка, и, аки агнец жертвенный преклонит голову перед котом терпеливым.

Еще Йонаш переживает по поводу подъездных котов. Йонаш понял – подъездным котам выносят его консервы. Кот негодует, подслушивает под дверью и закатывает истерики. Ночью приходит на кровать, ложится и дремлет, крепко обняв мою ногу – видимо, чтобы не притащила кого-нибудь, пока кот спит.

Подъездные котята, между тем, почти все пристроились – остался только один, черненький. Он умный и во всем старается подражать взрослым – когда кошка-мать бросается утром мне в ноги, причитая: «сами-мы-не-местные-подайте-кто-сколько-может-ОТКРЫВАЙ-УЖЕ-КОНСЕРВУ», котенок исправно вылазит из коробки и садится рядом с мамой. На детской мордочке его написано: «Не знаю зачем, но мама говорит, что так надо».

На днях научился запрыгивать на ступеньки и долго скакал взад-вперед по лестнице, радуясь.

А между тем, уже вроде как и лето на носу. 

На днях в гости заходила подъездная кошка. В подъезде она проживает с конца прошлого года: вначале скромно ютилась на батарее в углу – мол, зашла на минуточку, лапки озябшие отогреть, передохну и уйду, с котомочкой заплечной, в стужу, холод и мрак.

 Теперь-то, конечно, уже обнаглела, построила весь подъезд и квартирное агентство, которое в подъезде располагается – наладила постоянное питание, спит днем на креслах в агентстве, а временами валяется в подъезде на той же батарее, с выражением: «ходют-тут-всякие-понаехало-ото».

Уже ясно, что кошь глубоко и надежно беременна, и в агентстве уже обсуждают, как будут пристраивать котят, а сама мать-одиночка задумчиво патрулирует подъезд в поисках лучшего места для будущих родов, вот и к нам зашла, выделив минуту в своем занятом расписании.

Деловито подвинула ошарашенного Йонаша плечом, огляделась скептически: «Мдаааа, шкаф придется подвинуть, детям тесноватенько будет, конечно, но ничего, ничего, сойдет, а вы, мужчина, кто вообще?».

Кот Йонаш сделал все, что мог, – распушил ирокез на  голове, поднял лапу повыше,  очень грозно зашипел и даже вроде взвыл чуть-чуть.

Кошка всю эту драматургию проигнорировала, деморализовав Йонаша окончательно – кот ретировался на подоконник, откуда подглядывал через штору, обиженный и расстроенный.  Пришлось попросить ее выйти – вежливо, но строго.

«Да я, собственно, так, на минуточку», - оправдывалась напоследок. 

В детстве, помнится, завидовала двум умениям – читать на ртутном градуснике температуру и еще стряхивать этот самый градусник с целью обнуления – ни то, ни другое не давалось мне, несмотря на все мое усердие и желание – последнее, впрочем, было тайным. И, конечно же, на плановом осмотре в детском лагере, дети поставьте градусники, дети какая у вас температура, сейчас все подойдут к Марии Павловне и скажут температуру, как же, скажут, расскажут.

С тех пор все несколько поменялось, градусник читаю я как раскрытую книгу – а если б и не могла, то who cares? – но некоторое опасливое отношение к данному предмету сохранилось, достаю его всегда бережно, двумя пальцами, и, стряхивая залихватски не в меру вытянувшийся столбик, давлю в душе тихий шепот «вдруг-не-получится».

Еще я долго не могла разобраться со стрелками часов – непонятно было, какое они имеют отношение к строгим лаконичным цифрам электронных часов – тут-то все было ясно и просто, потому цифры люблю до сих пор, в них есть порядок, несвойственный буквам.

С часами, правда, был еще и восторг от механизма, и от рубинов в нем – самовоспитание на Трех мушкетерах и прочих шерлоках давало знать, я долго носилась с планом выковырять рубины из какого-то позабытого механизма, с тем, чтобы… чтобы? Не помню

Озноб, мазь Звездочка и кислое питье в постель, – вечно ты без шапки бегаешь, ворчит мама, точь-в-точь как тогда, только теперь по телефону, -  заставляют маятник детства качнуться, перед глазами крутится стеклянный шар, в котором ледяная горка зимой, и шуба, подпоясанная ремнем; и план, что делать в случае ядерной войны, составленный одной бессонной ночью; и лучше книжки вечером ничего быть не может, и где-то там в этом шаре есть и я.

В это все полезно вглядываться, чтобы не заблудиться под одеялом реальности и не потерять себя – потому что, знаете, это так распространено сейчас, я вот постоянно натыкаюсь на чужих себя, позабытых, запыленных, полуживых – так и хочется стукнуть владельцам в окошко и сунуть пакетик, на, мол, твое, потерял.

Так ведь не возьмут, поди.

Первая минута славы случилась со мной довольно рано – когда мне было 9 лет, журнал «Пионер» напечатал мой рассказ про кота Куську.

Сюжет был прост – кот гулял по улице, его дразнили воробьи, он злился. Все было списано с натуры, драма уместилась в пятнадцать или двадцать строчек.

То ли дело было в масштабах издания – журнал-то был всесоюзный, – то ли в том, что в рубрике юных авторов в основном печатались стихи, а прозаические экзерсисы вроде моего были редкостью, но после публикации на мой московский адрес пошел поток писем, опять же со всего Советского Союза.

Ну не поток, ручеек, хорошо. Штук двадцать писем было.

Безумно жалею, что не сохранила эти письма – там были настоящие артефакты, письмо девочки из Таджикистана, к примеру – она, конечно же, обрисовала контур своей ладони и предлагала сделать мне то же самое. Там был такой слог! Такой жанр! Простить себе не могу, что все эти тексты куда-то затерялись.

Так странно – я еще помню то время, когда люди – и даже дети! – писали письма. Доставали бумагу, ручку, обдумывали текст, писали, зачеркивали, вписывали между строк, если не помещалось.

Помню свое насквозь корыстное письмо из дошкольного лагеря родителям – дорогие мама и папа, здесь все хорошо, пришлите мне, пожалуйста, рубль, и я куплю значок.

Нынче не уверена, что хватило бы терпения написать целый лист от руки.

Рубль, кстати, не прислали.

Но это не важно, признаем.

Я люблю мосты, их невозможно испортить – мощь функциональности препятствует всем попыткам сделать красивенько. Мосты настоящие.

Та же история с подъемными кранами (вздохнем о Захарии), бульдозерами и тракторами. Хороши также и сеялки, простые незатейливые топоры, лопаты, грабли, вилы. В строительном супермаркете я никак не могу оторваться от стенда с шурупами – настолько они логичны, правильны и прекрасны.

А вот хорошее кресло или, там, скажем, абажур – проблема, проблема.  

Подводить итоги нынешнего года – все равно, что пытаться на минутку спрыгнуть с авиарейса Стамбул-Антананариву где-нибудь в районе Средиземного моря – не вовремя, то есть. 

Крылья пришиты, а может, и выросли сами, а может, это просто ускорение из катапульты дает о себе знать – словом, летим, сверяемся по звездам, а иногда и наугад.

ввиду дальности цели, ее не особо можно разглядеть, однако это и не важно.
долетим-разберемся.